Чего научил ГУЛАГ

Распечатать запись Распечатать запись

Ноябрь 24, 2009

За 25 лет в советских концлагерях «политический» Григорий Герчак овладел несколькими языками, искусство гравюры и основы композиторства и убедился, что украинское освободительное движение — самый гуманно.

Григорий Герчак пробыл в «зоне» четверть века. В 1952-му вошел туда 20-летним, вышел в 1977-му, будто «в другой мир». Прошел свыше 30 концлагерей и тюрем, его освобождения добивался академик Андрей Сахаров. «У меня «вышка» была, расстрел, — рассказывает господин Гриць. — Из-за того, что несовершеннолетний, заменили на 25 лет лагерей». Все эти годы талантливому юноше везло на сокамерников — выдающихся специалистов в разных отраслях знаний и искусств. Профессора медицины и лингвистики, историки, композиторы, художники, вокалисты, виртуозные музыканты и цвет освободительного движения многих порабощенных в «империи зла» народов охотно делились с любознательным парнем своими умениями.

Что было светом?

«Как я художником стал? Бабушка моя — писанкарка. Я сидел возле нее часами, свеча горит, а она выписывает знаки: вот дерево жизни, то звездочка… — вспоминает господин Григорий. — Любил слушать, как она поет старинных песен. И лирник жил неподалеку… Бабушка идет в поле, посмотреть на пшеницу. У меня деревянная сабля, я казака играю. Иду, рублю траву, красный мак. Бабушка: «Но оно же живет! Ему болит, оно плачет. Неужели ты не слышишь его голосу?». Каждая звезда имеет название, о каждом созвездии есть легенда… Меня тот огонь, те звезды больше держат, как что другое».

Родился в селе на Тернопольщине, над Днестром. Отец воевал в Украинской галицкой армии против «советов», эмигрировал. Сохранилось фото, где маленький Гриць стоит на стуле, в мазепинци. Такое фото послали отцу в Аргентину, чтобы видел, какой у него сын. Иметь натерпелась впоследствии, тривожачись за вольнолюбивую одиночку. Мамина молитва также держала. В третьем классе пробил из рогатки портрет Сталина. Пас скот с взрослыми мужчинами — готовил из них хор и велел петь патриотические песни. Пришли немцы — против них составлял Коломыю. Пришли снова советы — против Сталина составлял.

Об опрышках, Кармалюка, которые не мирились с несправедливостью, ходили легенды. «Думаю, меня позвали к той борьбе те опрышкивские баллады, тот дух наш бунтарский против несправедливости, — говорит господин Герчак. — Хочешь дров из леса — заплати. А леса же наши. И горы наши. Или же тебя называют «русин-кабан». А мадьяры называли «дасно» — свинья. Меня до сих пор то режет».

В камере смертников

Григорий Герчак из 14 годов в подполье ОУН. Вспоминает, как с товарищем скрывались от НКВД, что устроило на них облаву в лесу, уже начали пухнуть от голода. Зашли в родное село, товарищ остался, а Гриць мелькнул к одной бабушке — и дала половину ковриги. Парень перешел сад, спрятался в кустах и съел свою частицу. «В голоде уже и не знаешь, что делаешь, — вспоминает. — Рассуждаю, нужно взять немного от Йосипового хлеба. Я уже вон сколько прячусь, а он лишь несколько месяцев… Уже и отщипнул. А тогда вдруг спохватился: «Что это я делаю?».

Парня искали гарнизоны с собаками. Осудили на расстрел. Некоторые в такой ситуации переживают, аж седеют. А Гриць мечтал о другой карте мира. Вместо Балкан море сделал Средиземное, а на северную границу Украины передвинул Карпаты. Следовательно, климат субтропический, нет зимы. Сделал в горах много пещер. Там парни-опрышки и он с ними — воюют! Вдруг: стук в двери! Вспомнил, что он в смертной камере.

На пересылочном пункте близ Ленинграда услышал, как какие-то мужчины о нем переговариваются: «Такой молоденький парений, крепенький, воры таких берут в оборот, наколки, шестерки». А другой говорит: «Не бойся, там бандеровцы силу имеют: организация, служба безопасности. Они возьмут его под свое крыло». Впрочем бандеровская наука оказалась суровой. Как-то в столовой Гриць увидел, что на его месте сел «блатной». Не хотел ссориться, взял свою долю и отошел к подоконнику. Это увидели вояки УПА. Один из них, «кум Слива» из Волыни, подходит: «Грицко, как ты позволяеш, чтобы тебя так… ты же политический, наш. Мы с тобой тогда говорить не будем». Пришлось сжать кулаки и идти к «блатному». Тот ударил Гриця, а он из пола применил прием, которого научился в лесу. Хам покотился, а его «коллеги» ножи достают! «И наши уже здесь, дерутся, — вспоминает Герчак. — Как чеченцы. Хоть их режь — не уступят».

Академия искусств

На Воркуте, в огромном бараке, Гриць очутился на верхних нарах рядом с тремя ленинградскими профессорами, учеными мирового уровня. Под председателями в них книжки. А парень всем интересовался. А там на шахте что несколько дней — увечье, смерть. И те трое мудрецов научили, как пережить 25 лет каторги. Есть три пути: или все годы «производить норму» (что физически невозможно), или убежать (что тоже нереально), или стать стукачом (за несколько лет будешь на свободе и будешь иметь квартиру). Впрочем есть еще четвертый путь: идти на штрафной и голодать. Восемь месяцев будет тяжело, а затем желудок станет маленьким… Герчак отважился. Вода, суп, хлеб. Говорит, почти не замечал голода: на штрафном интересны люди разных наций, художники, музыканты. Шесть месяцев — и уже можно было жить.

Рисовал портреты, открытки, пейзажи. Узники помогали: раздобывали карандаши, куски ватмана, краски. Из Мордовии Герчака, смертника, забрали на «особый срок», в камеры с рецидивистами, на сниженный паек и вредные работы. Отобрали акварель, гитару. Грустно… Туда же попал поэт Ярослав Гасюк. Говорит: «Есть еще экслибрис». Достал мне несколько латышских журналов с экслибрисами. Первый свой экслибрис молодой художник сделал Гасюку. Овладел техникой линогравюри. Кузнецом в рабочей зоне был Николай Нездийминога из Севастополя. У него жег резину, сажу перемешивал с олифой, клал в банке из-под крема для обуви, чтобы не забрали. Резцы делал из металлического метра. Работал токарем на автоматических станках, с диссидентами. «В камере — двадцать лиц. Гриць на верхних нарах, где и не подняться на полный рост, — описывал лагерную жизнь Ярослав Гасюк. — Там он и спит, там его мастерская. Он счастлив и богат: имеет огрызок карандаша, несколько лоскутков белой бумаги и главное — творческое виденье окружающей среды». В мордовских лагерях Герчак познакомился с художником Афанасием Заливахой, знаним мастером экслибриса. Создал книжные знаки Ивану Горничному, Николаю Горбалю, еврейскому диссиденту Аврааму Шифрину, польскому священнику Юлиушу Кучиньски, эстонскому композитору-повстанцю Гавастику. Рисовал Михаила Сороку, Владимира Горбового, Игоря Калинця, Евгения Сверстюка.

Музей в рисунках

«Когда мы с ним встретились в 1973 году в 36-му Кучинскому лагере сурового режима, Гриць сидел на верхних нарах с гитарой и подбирал мелодии, не замечая никого вокруг себя», — вспоминает Евгений Сверстюк. В лагере была его консерватория, благодарить доли, рядом всегда были известны музыканты — грузины, латыши, словаки, россияне, литовцы. Хотел научиться составлять песни — украинские романсы о лагерной жизни борцов за волю. Один из таких шедевров — песня на слова Зеновия Красивского «В боксах холодный, скорчен сон». Бокс — это шкаф, где закрывают узника, там можно только сидеть, нельзя лечь и стать. Достаточно много составил колядок и щедривок. Двадцать пять Сочельников в концлагере — достаточно большой опыт. «Не раз на Рождество лежу на нарах и представляю, как то мы колядовали, щедрували. Снег, елки… На столе Дидух, полотенца вышиты. И я щедривку составляю», — говорит художник.

В лагере выучил украинский литературный язык. С середины 1960-х в лагерях стали появляться диссиденты с высшим образованием, литераторы. «Вот, группа диссидентов стоит, Сверстюк с ними, — рассказывает господин Григорий. — Подходящую: «Простите, как переводится слово «предпочитаю»? — «предоставляю преимущество». А Сверстюк: «Грицко, есть такое слово мелодичное — предпочитаю». Записываю, кладу к кармашку круг сердца и изучаю. Ар’е Удочка также носит записочки с украинскими словами». Общался с поляками из Армии Краевой. В совецких тюрьмах они заинтересовались украинским подпольем, а когда-то дрались из УПА. «Поляки дали мне шерстяной свитер и шалик, — говорит Герчак. — Потому что я ничего не имел. Как расстрел — то раздевают, а затем дают вещи из какого-то убитого».

Изучал историю Украины, читал исторические книги разными языками — польской, румынской, чешской, российской. «Я анализировал, кто мы есть, — рассказывает прежний политзаключенный. — С басмачами подружился, из абреками-чеченцами, с литовскими повстанцами. Интересовался, как у них было, и как у нас. И хочу сказать: у нас было наиболее гуманное движение».

Вышел на волю — не знал, как в трамвай сесть, как на кнопку звонка нажать, что такое телевизор. Не мог вписаться в нормальную жизнь. Приехал в село к Михаилу Горбаля, где были украинские партизаны — а там уже колхозы. Почти еженощно снились сны серо-сизые и только кровь и флаг красные; этапы или обыск.

Достаточно много рисунков из лагерей сохранились, хотя многое позабирали энкаведисты. «Один еврей мне советовал передавать рисунки на волю для сохранения, мол, Советский Союз распадется и будет музей, — рассказывает художник. — И мы думали над созданием такого музея. И одежда есть в людей, и даже чемодан, из фанеры лагерную Богдан Черномаз вывез». Пока еще, невзирая на такие экспонаты, о Музее репрессий и сопротивления в Украине не идет речь. В 1988 году Герчак выехал в Канаду. Когда Украина провозгласила независимость, хотел вернуться, но ему отказали в украинском гражданстве. В последние годы выставка Григория Герчака «Советский ГУЛАГ глазами узника» экспонировалась в Киеве, Торонто, Оттаве и Виннипеге.

Есть что сказать?

Вы должны войти для размещения комментария.


Rambler's Top100